Не умышляю. И тогда

Мне огорчаться не случилось:

Она сменила гнев на милость.

Обласкан девой и согрет –

Насколь дозволил этикет,–

Я перстень от нее приял,

А в перстне красовался лал!

Пристало спрашивать навряд,

Насколь я счастлив был, и рад!

Господь свидетель, я воскрес

Душой и телом. До небес

Мечтами новыми взлетел,

Благословляя свой удел.

О королева королев!

Случалось, я, не одолев

Стремленья спорить – молод, брав, –

Перечил ей, и был неправ,

Но все ж из-под ея опеки

Не вышел бы, клянусь, вовеки.

И сколь же мне была верна

В делах и помыслах она!

Раздоров чуждые, и ссор,

Светло и радостно с тех пор

Мы жили, зная, что вдвоем

Одну судьбу себе куем,

Что скорбь и радость пополам

Делить судили свыше нам,

И что на свете мало пар,

Обретших столь прекрасный дар…

А ныне – где предел кручине?»

«И где ж, – я рек, – юница ныне?»

И друг мой вновь окаменел.

И ликом стал смертельно бел,

И рек: «Злосчастная стезя

Меня взманила… Не ферзя,

Но королеву отняла

Фортуна – вечная хула

Злодейке! Повторяю: брат,

Никто не знал таких утрат –

Юница нежная мертва!»

Я выдавить сумел едва:

«О нет!» – Но друг мой рек: «О да!»

«Беда! – вздохнул я: – Ох, беда…»

Но тут, под звонкий песий лай,

Явились, будто невзначай,

Ловцы, незримые дотоль.

И друг мой бедный, их король,

Кому в игре не повезло,

Вельми учтиво и тепло

Сказал «прощай», вскочил в седло,