Однажды я брёл по безмолвной заснеженной шири,и вот что случилось —послушай, родная, про случай туманный:мороз над пустынною степьюразвесил ледышки своих ожерелий,и шкура планеты блестела,покрыв обнажённое тело России,а я, раздвигая скелеты берёз,в предвечерье огромномшагаю, вдыхаю пространствои слушаю пульс одинокого мира.Тогда-то и взмылиз безмолвия голос земли полуночной,за голосом голос,вернее, всемирное многоголосье:глубокий басовый удар,неумолчный металл непроглядного мрака,поток этот медленный — голос таинственный неба.В округлые высивзмывал этот вызвон небесного камняи падал во мглу водопадом серебряной скорби,вот так я в дорогеи встретился с колоколами России,с глубинным ознобом их звонаво тьме поднебесной.Набаты, набаты огромной вселенной, далёкие гулыв глухом безмятежье зимы,что трепещет, как знамя,как белое рваное знамя, вонзённое в Полюс.Набаты сражений, поющие хрипло о битвах,о крови, сожжённых домах, поражениях горьких,а позже — о стягах победных, увенчанных светом.И вот я сказал, обращаясь к метели, к зарницам,к себе самому, к переулку,где слякоть припудрена снегом:война отступила,похитила нашу любовь — обгоревшие костиустлали поля на исходе безжалостной жатвы…Ответом мне древние были набаты,гудевшие в сумрачном свете,как в зеркале мутном,как в городе, канувшем в озеро, —так колокол яростный в грозных своих перегудахвызванивал если не месть,то печаль обо всех бездыханных героях.Был колокол каждый,как ветка, ронявшая гром и напевы,певучие всплески железалетели к сиянью луны белоснежной,
