пускались барин и сермяжный дед. Страсть отступилась. Умер Коля, сын… Искристый след, вскипавший за кормою, неуследим и разрывает синь, вдали сливаясь с дымкой или тьмою грядущего родимых палестин. * * * Притихший месяц похорон, под небом прослезиться склонным над всхолмьем, все еще зеленым, рыжеющим со всех сторон. Мешает ли церковный звон трещащим и самовлюбленным хозяйничать над скорбным склоном… Там где сороки — нет ворон. Пророчащие не поют. Кто упокоен, тот у цели. Но слабо верится, что тут, где клены, вспыхнув, облетели, пугавшиеся лишь простуд, отговорили и отпели. * * * Когда я жил без телефона в саду заснеженном, в тиши, а гостю вслед бросал: «Пиши!» — то, дожидаясь почтальона, с утра точил карандаши. И мне писали, отвечали, сам воздух пел, многоголос и чуток, как в большой мороз. Перекликавшиеся дали бумаге верили всерьез… Но и с мобильником в кармане, коммуникабелен вполне, жду писем из Тмутаракани и телеграмм из Колывани… Кто жив — тот вспомнит обо мне!