А вот безумие Маттеи — скорее дань концепции «наихудшего конца», чем художественная необходимость. Но раз уж такой факт в романе существует, он должен восприниматься не как дискредитация разума, который — тут мы согласимся с автором — еще весьма скудно освещает те сферы действительности, где «гнездится все сомнительное и парадоксальное», а как сигнал тревоги, как предостережение от упрощенчества, от слепой веры во всемогущество рационализма.

Сигнал этот тем более заслуживает внимания, что подается художником, который считает себя не нигилистом или абсурдистом, а просветителем, учеником Свифта и Лессинга.

Как бы мы ни толковали неудачу, постигшую дюрренматтовского рыцаря логического расчета, несомненно одно: детективу как жанру, базирующемуся на проницательности мастера сыска, нанесен такой удар, от которого ему уже вряд ли оправиться. По крайней мере сам Дюрренматт поставил на нем точку. В его последнем романе «Правосудие» (1985) сыщик как таковой уже перестает быть стержнем жанровой структуры, отодвигается на второй план. В центре оказывается разоблачение общественного устройства, порождающего преступность. В этом романе есть элементы детектива — убийца (и не один), жертва (и не одна), расследование (правда, так и не доведенное до конца). Но в нем нет того, что порождает сугубо детективное напряжение, — следственной тайны, логической загадки. Загадка в романе — сам человек, его природа, тайна — законы правосудия, устройство общества и мироздания. Остальное лежит на поверхности и не требует выяснения. Если это и детектив, то детектив особый, демонстрирующий не силу, а бессилие мастера сыска перед лицом суровой, беспощадной действительности.

* * *

Глубокое сомнение в господствующем правопорядке, а заодно и сомнение в возможностях правосудия определяет — после Глаузера и Дюрренматта — развитие современного швейцарского (и, надо думать, не одного только швейцарского) детектива.