— Ах, Штудер! — Доктор Ладунер слегка притормозил, навстречу шел грузовик, двигаясь посреди узкой дороги. — В Швейцарки только и делают, что принимают меры, но самое печальное при этом — никогда не попадают в цель, всегда бьют мимо…

Штудер засмеялся густым басом. Доктор Ладунер вторил ему, взяв на полтона выше.

Айххорн…

Штудер тотчас увидел перед собой маленькую комнатушку, в ней восемь пацанов, от двенадцати до четырнадцати лет. Комната являла собой место сражения. Стол сломан, скамейки разбиты, годятся лишь на растопку, оконные стекла вдребезги. Войдя в дверь, он увидел, как один парнишка идет на другого с ножом. «Я тебя прикончу!» — пригрозил мальчишка. А в углу стоял доктор Ладунер и спокойно наблюдал за происходящим. Заметив в дверях Штудера, он небрежно махнул рукой — не мешайте! А мальчишка вдруг отбросил от себя нож и начал реветь, печально так и протяжно, как побитый пес, и тогда доктор Ладунер вышел из своего угла и сказал спокойным деловым тоном: «До утра привести комнату в порядок и вставить стекла… Идет?» И хор мальчишеских голосов ответил: «Идет!»

Это было в колонии для трудновоспитуемых в Оберхоллабрунне, через семь лет после окончания первой мировой войны. Колония без применения методов насилия. И некий Айххорн, невзрачный худощавый человек с гладкими каштановыми волосами, вбил себе в голову попробовать разок, не удастся ли без пастора, без сантиментов и без битья добиться хоть каких-то положительных результатов в работе с так называемыми беспризорниками. И ему удалось. Во главе сети воспитательных учреждений именно тогда стоял человек, у которого по чистой случайности варила голова. Бывает порой и такое. Одним словом, в данном конкретном случае нашелся такой человек, кого в высшей степени простая идея господина Айххорна убедила. Заключалась она в следующем: маленькие бродяги живут по извечному круговороту — проступок, наказание, проступок, наказание. Наказание вызывает в них чувство протеста, оно ищет себе выхода и находит его в новых «бесчестных поступках». А что, если попробовать исключить наказание? Не утечет ли тогда протест сам по себе в пустоту? А вдруг удастся начать сначала, попробовав восстановить разрушенное, не прибегая к моральному надувательству, или «рыбьему жиру», как назвал тогда религию доктор Ладунер?