на даче было это. Пригорок Пушкино горбил Акуловой горою, а низ горы — деревней был, кривился крыш корою. А за деревнею — дыра, и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз, медленно и верно. А завтра снова мир залить вставало солнце ало. И, день за днем, ужасно злить, меня вот это стало. И, так однажды разозлясь, что в страхе все поблекло в упор я крикнул солнцу: «Слазь! довольно шляться в пекло!» Я крикнул солнцу: «Дармоед! занежен в облака ты. а тут — не знай ни зим, ни лет, сиди, рисуй плакаты!» Я крикнул солнцу: «Погоди! послушай, златолобо чем так, без дела, заходить ко мне на чай зашло бы», Что я наделал! Я погиб! Ко мне, по доброй воле, само, раскинув луч — шаги, шагает солнце в поле. Хочу испуг не показать — и ретируюсь задом. Уже в саду его глаза. Уже проходит садом. В окошки, в двери, в щель войдя, валилась солнца масса, ввалилось, дух переведя, заговорило басом: «Гоню обратно я огни, впервые с сотвореньм, ты звал меня? Чаи гони. гони, поэт, варенье!» Слеза из глаз у самого — жара с ума сводила, но я ему — на самовар: «Ну что-ж, садись, светило!»