Это вещие, голые ветки, божась чердаками,     Вылетают на тучу. Это — черной божбою Над тобой бьется пригород Тмутараканью   В падучей. Это — «Бесы», «Подросток» и «Бедные Люди» Это — Крымские бани, татары, слободки, Сибирь и бессудье Это — стаи ворон. — И скворешницы в лапах суков Подымают модели предместий с издельями     Гробовщиков. Уносятся шпалы, рыдая. Листвой встрепенувшейся свист замутив, Скользит, задевая краями за ивы     Захлебывающийся локомотив.   Считайте места! — Пора, Пора.   Окрестности взяты на буфера. Стекло в слезах. Огни. Глаза, Народу, народу! — Сопят тормаза. Где-то с шумом падает вода. Как в платок боготворимой, где-то Дышут ночью тучи, провода, Дышут зданья, дышет гром и лето. Где то с ливнем борется трамвай. Где то снится каменным метопам Лошадьми срываемый со свай Громовержец, правящий потопом. Где то с шумом падает вода. Где то театр музеем заподозрен. Где то реют молний повода. Где то рвутся каменные ноздри. Где то ночь весь ливень расструив, Носится с уже погибшим планом: Что ни вспышка, — в тучах, меж руин Пред галлюцинанткой — Геркуланум. Громом дрожек, с аркады вокзала На границе безграмотных рощ Ты развернут, Роман Небывалый, Сочиненный осенью, в дождь, Фонарями бульваров, книга О страдающей в бельэтажах