В обвязанной веревкой переулков столице, В столице, Покрытой серой оберткой снегов, Копошатся ночные лица Черным храпом карет и шагов. На страницах Улиц, переплетенных в каменные зданья, Как названье, Золотели буквы окна, Вы тихо расслышали смешное рыданье Мутной души, просветлевшей до дна. ...Не верила ни словам, ни метроному сердца, Этой скомканной белке, отданной колесу!.. - Не верится! В хрупкой раковине женщины всего шума Радости не унесу! Конечно, нелепо, что песчанные отмели Вашей души встормошил ураган, Который нечаянно Случайно Подняли Заморозки чужих и северных стран. Июльская женщина, одетая январской! На лице монограммой глаза блестят. Пусть подъезд нам будет триумфальной аркой, А звоном колоколов зазвеневший взгляд! В темноте колибри папиросы. После января перед июлем, Нужна вера в май! Бессильно свисло острие вопроса... Прощай, Удалившаяся!

Февраль 1915

ПРИНЦИП ПЕРЕСЕКАЮЩИХСЯ ОБРАЗОВ

Это я набросал вам тысячи Слов нежных, как ковры на тахтах, И жду пока сумрак высечет Ваш силуэт на этих коврах. Я жду. Ждет и мрак. Мне смеется. Это я.  Только я.  И лишь Мое сердце бьется, Юлит и бьется, Как в мышеловке ребер красная мышь. Ах, из пены каких-то звонков и материй, В запевающих волнах лифта невдруг,