Лишь пуще свирепеют от преград, Задуть свечу у вихря хватит власти, Но с ним пожары яростней горят. Пусть вносят в океан ручьи свой вклад И пресных вод становится все боле, Но в нем они не убавляют соли». Она в ответ: «Ты — властный океан, Но в ширь твою безбрежную впадают Бесчестье, похоть, ярость и обман, Они всю кровь владыки оскверняют И в зло добра громады превращают. Не ты потоки грязи растворил, А захлестнул твои просторы ил. Ты станешь их рабом, они — царями, Ты канешь вниз, они взметнутся ввысь, Тебя пожрет их яростное пламя, Чьи языки надменно вознеслись. Нет, натиск мелочей разбей, крепись: Кедр не склоняется перед кустами, А душит их могучими корнями. Восстанье дум подвластных усмири…» «Молчи! — взревел он. — Больше не внимаю! Мне покорись, а нет — тогда смотри! Сопротивленье силой я сломаю! А после сразу же швырну тебя я В постель, туда, где раб презренный спит, И пусть падут на вас позор и стыд!» Он смолк и факел погасил ногою: Всегда разврату ненавистен свет, Злодеи дружат с темнотой ночною, Чем гуще тьма, тем жди страшнее бед! Волк разъярен — овце спасенья нет! Ей рот рукой он плотно зажимает, И вопль в устах безгласно замирает. Волнующейся пеленой белья Он заглушает жалкие рыданья, Не охлаждает чистых слез струя Тарквиния палящее дыханье. Неужто же свершится поруганье? О, если б святость слез ее спасла, Она бы слезы целый век лила! Утраченное жизни ей дороже,