Очнулся я на больничной койке. Сиделка сообщила мне, что сегодня — пятница, и я ей поверил всей душой. Разумеется, пятница, ничего другого и быть не может. Потом я стал соображать, почему так болит рука, и сиделка сказала, что рука у меня прострелена, но, к счастью, кость не задета. А я и забыл о своей ране.

Я поблагодарил сиделку за все эти сведения, поблагодарил молча — кивнув головой и дав понять глазами, что постараюсь больше не подвертываться под пулю. Сиделка осталась мною довольна.

Она ушла, но вскоре появился Уилок. Он был вовсе не так подавлен, как мне представлялось, и рассказал, что же было в промежутке между тем, как я потерял сознание и очнулся в госпитале. Хемфри, услышав стрельбу, запаниковал и на машине Спенсера попытался удрать. Он держал 70 миль в час, чем и привлек внимание дорожной полиции, которая двинулась следом, всего лишь желая оштрафовать его за превышение скорости. А Хемфри, увидев у себя на хвосте патрульный автомобиль, решил, что это погоня, прибавил газку, желая оторваться и уйти на фривей. Полиция вызвала подкрепление, они перекрыли ему дорогу и взяли без единого выстрела. Хемфри, не зная, что им про меня ничего не известно, с ходу стал колоться, валя все на Спенсера. На скотобойню рванули «скорая» и оперативники: мою машину отогнали на стоянку возле участка, меня самого доставили в госпиталь, а трупы — в морг.

Пока я размышлял обо всей этой неразберихе, которой был обязан жизнью, Уилок сказал:

— Со вторника спозаранку все репортеры как с ума посходили. Еще бы: офицер питтсбургской полиции замешан в торговле наркотиками.

Последовала такая долгая пауза, что я понял: мой черед подавать реплику, но, пользуясь положением больного, ограничился лишь вопросительным хмыканьем.

— М-м-м?

— Да-да. Сейчас они толпятся в холле, установили там круглосуточную вахту. Ждут, когда ты очнешься. Потом они прорвутся сюда, чтобы узнать у тебя, как же все обстоит на самом деле. Так что...