Умереть – заснуть, заснуть, но, может быть, и сны видеть – вот препона; какие могут быть сновиденья в этом смертном сне, за тем как стряхнем с себя земные тревоги, вот что останавливает нас. Вот что делает бедствия так долговечными; иначе кто же стал бы сносить бичевание, издевки современности, гнев властолюбцев, обиды горделивых, муки любви отвергнутой, законов бездействие, судов своевольство, ляганье, которым терпеливое достоинство угощается недостойными, когда сам одним ударом кинжала может от всего этого избавиться. Кто, кряхтя и потея, нес бы бремя тягостной жизни, если бы страх чего по смерти, безвестная страна, из-за пределов которой не возвращался еще ни один из странников, не смущали воли, не заставляли скорей сносить удручающие нас бедствия, чем бежать к другим, неведомым. Так всех нас совесть делает трусами; так блекнет естественный румянец решимости от тусклого напора размышленья, и замыслы великой важности совращаются с пути, утрачивают название деяний. – А, Офелия. О нимфа, помяни меня в своих молитвах.

Н. Маклаков

Быть иль не быть, – вопрос весь в том:

Что благороднее. Переносить ли

Нам стрелы и удары злополучья –

Или восстать против пучины бедствий

И с ними, в час борьбы, покончить разом.

Ведь умереть – уснуть, никак не больше;

Уснуть в сознании, что настал конец

Стенаньям сердца, сотням тысяч зол,

Наследованных телом. Как, в душе,

Не пожелать такого окончанья?

Да. Умереть – уснуть. Но ведь уснуть,

Быть может, грезить. Вот, и вечно то же

Тут затрудненье: в этой смертной спячке,

Как с нас спадет ярмо земных сует,

Какого рода сны нам сниться могут.

Вот отчего мы медлим, вот причина,

Что наши бедствия столь долговечны.

И кто бы согласился здесь терпеть

Насилье грубое, издевки века,

Неправды деспотов, презренье гордых,