О, что за надпись на могильных плитах На русском позабытом языке? Гниют на свалках золотые книги, Которые лишь ветер и прочтет. Влачит судьбу по свету, как вериги, Писатель, переживший свой народ. Он знал еще и Пушкина, и Блока, А нынче вечно молвит не о том: От русских знаний слишком одиноко Без меры пить во времени чужом. Не жаль ему ни дней с налетом тлена, Ни старых песен вольную печаль. Лишь Божьих слов, плененных во вселенной Чужих наречий — как России, жаль. * * * Пишу — рукавицей по снегу в Мадрид и Париж Из тьмутаракани в сосульках, свисающих с крыш! Смеется Урюпинск, Смоленску поет Чухлома, И снова антоновкой русская пахнет зима! Сугробы и звезды — в сумбуре родящихся строк! Осмыслить не поздно, в какой ты попал уголок! Хлеб с коркой хрустящей приснился в снегах воробью. Соседке Маринке — морозное слово «люблю». Матренушке бабке — в сияющих розах платок. Ивану дедку — снежный шелест евангельских строк. Проснулся алкаш на сугробной перине зимы — Поведал мальчишкам свои межпланетные сны. Он вещий поэт, но не надо мирской суеты! Он с миром на «ты» и с великой Вселенной на «ты». Не членством в Союзе дивил он свой лазерный век. В бутылке — три музы. Над музами — вечность и снег. Сольются в колодце в одно «никогда» и «всегда». А вечность не сложишь, как ты ни мудри, изо льда. Что ж, вечность не сложишь, так вечно невечным живи! Ты вечность не сложишь, но сложишь признанье в любви!