Ведь разве можно думать о другом, Когда распяли нашего Христа! И русский (что творится в голове!) Жизнь бренную идее вслед влечет. Кричит Европа: «Он в своем уме?» А Достоевский шепчет: «Идиот…» Страну поправ, разрушив жизнь свою, Ждет участи у трех кривых дорог. Сидит в пустыне мира, как в раю, И говорит: так лучше виден Бог! Два соловья Как посвистнет разбойно, да как запоет Соловьиного леса Варавва, Только огненный пепел, взрываясь, плывет На долину от черной дубравы. Вражьим стягом клубится кровавый закат. Окаянною песней закляты, Танки в безднах ревут, черти в прорвах хрипят, В жерлах времени рушатся хаты. Но приходит на землю великий покой, А с покоем — ночная отрада: Над землей соловей запевает другой Из цветущего белого сада. Золотая сияет сквозь ветви луна. По округе ни лая, ни стука. На воронки и гари плывет тишина, Отделяясь от вещего звука. Ниоткуда, как чудо, приходят слова. И от песни любви неустанной На руинах усадеб восходит трава, Заживают кровавые раны. Я сама благодатною трелью жива — Соловьиною Божьею тайной. Запиши мне на память простые слова Этой песни, святой и печальной. * * * Все меньше их, детей русоволосых, В дыму высоток, тонущих во мгле. Все меньше русских роковых вопросов О вечном смысле жизни на земле. Других племен беспечный отпрыск сытый Посмотрит вскользь, толковник сжав в руке: