Холод выковал шрамы хохота. Сгорбившись скорбно под яркой вывеской, Обещавшей солнце средь ночи, Я понял: сегодня ослепший зодчий Может и меня из терпения вывести. Я встал, шатаясь, зубами лязгая От наглой простуды, родившей город, И сквозь обросшее веригами горло Выдавил покрытую цвелью сказку:   «Стебли-корабли выростают за морем!   Ждала царевна своего любимого,   Глядя на кольцо с пятном рубина,   Песня сливалась с вещим маревом.   Белые чайки вдали мерещатся,   Белые крылья, несущие ветер,   Царевна прялку седую вертит,   А волны ищут крабов в щелях.   Камни расчесывают вяло пену,   Туманами стынут над морем напевы.   Год за годом ждет седая царевна,   Когда из-за моря вернется пленник…» И вы, решив, что болью выцветшей Я закрыл гниющую рану, Сказали: «Солнце и вправду встанет! Ну, будьте же милым рыцарем!». И решив, что нашли слепого котенка, Ищущего в слякоти теплое вымя, Вы хотели нежность на что-нибудь новое выменять, Чтоб стереть свой облик поденный. Ваши руки теплы и ласковы, А уста — орхидея в нелепой витрине, Ну, так знайте — смех мой стынет, Этим проклятьем давно я скован… Тает снег, ногами размятый, Кто поверит в глупый вымысел? Завтра грубый метлою выметет Труп Пьеро, набитый ватой.