Грядут на Третий Рим двунадесять языков - и эти трусы вмиг откроют им врата. Рим опозорен, в грязь повержены знамёна - наш храбрый Леонид к мидянам в тыл полез. О Вар! О Леонид! Верни мне легионы! Молчит Афганистан, как Тевтобургский лес. Но плебсу наплевать на бедствия державы, он жаждет зрелищ, игр и денежных раздач, печной горшок ему дороже римской славы и лупанар важней военных неудач. Я вглядываюсь в темь, в Татарскую пустыню, простершуюся за Московской кольцевой. О чем-то голосит под окнами моими напившийся вина сосед-мастеровой. Поёт он о любви хорошенькой рабыни, герой-кентурион предмет её забот: она твердит, что ей покоя нет отныне и что защитный плащ с ума её сведет. Сменяются вожди, законы и кумиры, границы грозных царств сметает ужас толп, и лишь одна Любовь от сотворенья мира незыблемо строит и высится, как столп. О миродержец Пан! Сей скипетр драгоценный - великий столп Любви - сжимает длань твоя, и если он падёт, что станет со Вселенной, куда исчезнут смысл и радость бытия? Любимая, прости, ведь я задумал оду, я именем твоим хотел остановить мгновенье, я хотел трем грациям в угоду тугою сетью слов твой облик уловить. Я нёс к твоим стопам гранёные алмазы метафор, тропов, рифм, эпитетов, эмблем. Увы и ах! Мои священные экстазы опять попали в плен сиюминутных тем. Опять курился зря мой жертвенник ликейский, я гимна в честь твою опять не написал -