— Еще минута, и будет поздно, — сказал я. Она наконец решилась:

— Николь Бреветт.

— Ничего себе!

— Покупайте же! Не стойте столбом!

— Ну что, все? — осведомился аукционист. — Продано за две тысячи восемьсот фунтов? Продано — раз... Больше нет желающих?

Я вздохнул и поднял свой каталог.

— Три тысячи! Новый покупатель... Спасибо, сэр. Против вас, впереди! Три тысячи двести?

Как часто бывает, когда в последний момент вступает новый покупатель, двое наших соперников вскоре сдались и молоток опустился на трех тысячах четырех-ста, — Продано Джонасу Дерхему! С противоположной стороны арены на меня, прищурившись, смотрел Джимини Белл.

— Сколько это будет в долларах? — спросила моя клиентка.

— Около семи тысяч пятисот. Мы вышли из-под деревянного навеса, и она снова раскрыла зонтик, хотя дождь почти перестал.

— Это больше, чем я разрешила вам потратить, — заметила она, не особенно, впрочем, возмущаясь. — И, видимо, плюс комиссионные?

Я кивнул.

— Пять процентов.

— Ну, ничего... На самом деле у нас в Штатах за такие деньги и хромого пони не купишь.

Она одарила меня улыбкой, скупой и рассчитанной, как чаевые, и сказала, что подождет меня в машине. А я отправился оформлять бумаги и договариваться насчет перевозки Катафалка. Эту ночь он должен был провести у меня на заднем дворе, а утром в день рождения отправиться к своему новому хозяину.

Николь Бреветт... Эта новость была как пчела в сотах: безобидная до тех пор, пока до нее не дотронешься.

Это был жесткий, решительный молодой человек, который осмеливался состязаться с профессионалами. Его воля к победе, граничащая с одержимостью, делала его жестоким и грубым и частенько приводила к стычкам. Он взрывался, как порох, от малейшей искры. Талант у него, несомненно, был, но там, где большинство его коллег выигрывали скачки и находили друзей, Николь Бреветт только выигрывал скачки.