— Хорошо, я прикину.

Мамай поднялся, без лишних слов поцеловал воровке руку и направился к выходу. Остановившись у порога, он неожиданно предупредил:

— Будь осторожней, Соня.

Она с насмешкой посмотрела на него.

— Посылаешь на дело и сам же мандражуешь?

— Не за дело мандражую. По улицам стало опасно ходить.

— Что это с тобой, Мамай? Неужто целкача нет на пролетку?

Вор проигнорировал ее издевку, помолчал, подбирая слова.

— Ты ведь жидовка?

— Иудейка.

— Вот и я об этом. Народ сейчас лютый пошел. Особенно по вашей национальности. Бьют жестоко и подло. Мои работнички будут атасить тебя. На всякий случай.

— Как-то никогда не ходила под присмотром.

— Береженого, Соня, не только Бог бережет.

В сопровождении Кабана и Артура Мамай ушел. Оставшийся Улюкай подсел к задумчивой воровке и негромко поинтересовался:

— Чего такая смурная, Соня?

— Думала вот отвести дочку в сторону от шуши, да, похоже, пока не вытанцовывается.

Воры снимали для Соньки с Михелиной большую квартиру в дорогом доходном доме на Петроградской стороне, недалеко от Петропавловской крепости.

Михелина удивительно походила лицом на мать, в ее пугливо распахнутых глазах уже просыпалась очаровательная маленькая женщина, а на верхней губе едва заметно пробивался темный чувственный пушок.

Она сидела за столом в гостиной, удивленно и настороженно глядя на чем-то озадаченную мать.

На кухне гремела посудой дебелая, широкозадая прислуга Ольга по прозвищу Слон.

— Нужен твой совет, Миха, — промолвила наконец Сонька.

Она называла дочку Михой, когда испытывала особую нежность к ней.

— Мой совет? — удивилась дочь. — Слушаю тебя.

— Мы должны помочь одному человеку, — сказала Сонька. — Дело трудное. Но оно должно стать последним.

— Последним — это как?