Иногда он пытался взяться за портреты, но они получались хуже, чем пейзажи. «Аллах запрещает рисовать живое», вспоминал он и смывал очередную неудачную попытку с холста. Потому что в портретах могут поселиться джинны, а у него были все основания держаться от них подальше. Слишком много джиннов лишились своей телесной оболочки с его помощью.

И женское тело, пусть даже под чадрой, ни разу не удалось ему написать так, как хотелось. С восхищением, но без похоти. Может быть, просто не встретил достойной натуры. Все еще впереди, утешал он себя. Бери пример со старика Энгра. Как только перестанет получаться в постели, сразу начнет получаться в живописи. Таковы суровые законы взаимодействия природы и искусства. Этой теорией он охотно делился с каждой своей почитательницей, и самые хорошенькие признавали, что до подлинных высот в живописи ему еще далеко.

И в этот вечер он успел обсудить свою теорию с новой собеседницей. Конечно, Ромка слышал настойчивые телефонные звонки, но он даже не мог придавить аппарат подушкой, потому что все подушки были заняты женщиной. И в дверь скреблись какие-то запоздалые гости, но ему достаточно было одной гостьи, самой желанной сегодня, и даже если бы весь мир сейчас вспыхнул синим пламенем, он попросил бы ее просто закрыть глазки и продолжать, продолжать, продолжать…

Тем более, что сегодня был просто исторический случай. Страсть скрутила его так быстро, что только сажая любимую в такси и прощаясь, он вспомнил, что не спросил ее имени.

Посмеиваясь, Ромка возвращался к своему бараку.

— Господин Сайфулин? Я от Клейна.

Человек стоял под деревом. В слабом свете фонарей белело его лицо. Он дружелюбно улыбался, держа руки в карманах плаща.

Господин Сайфулин выбрал иное продолжение диалога. Он развернулся и побежал к шоссе, перепрыгнув через кусты.