Он умер, когда Тамаре исполнилось двадцать пять. Ему в то время было шестьдесят семь. Скоротечный рак свел его в могилу за один месяц. Надежде Дмитриевне было сорок девять, но выглядела она куда моложе своих лет. Миниатюрная блондинка с немного увядшей, но по-прежнему нежной кожей и ярко-голубыми сияющими глазами. Ее инсульт грянул громом среди ясного неба. Тамара, еще не придя в себя после смерти отца, самоотверженно выхаживала мать и вроде бы справилась. Обошлось фактически без последствий… так утверждали врачи. Но характер мамы изменился. Легкомыслие осталось, легкость исчезла. Надежда Дмитриевна привыкла, что все ее капризы выполняются, а дочь оказалась не в силах обеспечивать ту жизнь, к которой приучил муж. Прежде всего, не хватало денег. Вроде всегда их было достаточно, но накоплений почему-то не осталось. То немногое, что лежало на книжке, ушло на папины похороны и маминых врачей. Мамину пенсию за папу вообще не стоило принимать в расчет, а Тамарина зарплата (Тамара, разумеется, перешла на полную ставку) расходилась слишком быстро, даже если пытаться не давать ее в руки маме. А если дать маме, то и вовсе моментально. «Тамарочка, я купила клубнику и торт. Дай еще денег, я все истратила. Как нет? А что у тебя в кошельке? Тебе ведь ничего не нужно, ты ходишь на работу да с работы, а я веду хозяйство, мне требуются деньги. Что значит — веду хозяйство неправильно? Никогда, никогда при жизни бедного Тиграна ты не позволила бы себе так со мною обращаться! Я ведь хотела тебя порадовать… вкусненького купила… так ждала, когда ты придешь с работы, думала, ты меня похвалишь… а ты стала злая, вечно ворчишь. — По лицу уже текут слезы, и, наконец, завершающий аккорд: — Вот и останешься навсегда старой девой при таком скверном характере, бедняжка». Тамара, редко плакавшая сама, придавала огромное значение чужим слезам, они казались ей отражением непереносимой душевной боли. Она искренне извинялась за резкость и вытаскивала последнее из кошелька. На лице мамы расцветала счастливая, почти детская улыбка.