— Вот здесь несчастья средоточье, — пробормотал он. — Что известно мне о подобных греческих инструментах? Дайте поразмыслить.

Он закинул голову назад, зажмурив глаза.

— Столь редкие предметы старины, — снова загромыхал голос Клау, — имеют свою историю, и преступления, ими порождаемые, носят циклический характер.

Рукой он медленно изобразил в воздухе окружность.

— Будь только мне известна история этой арфы! Мистер Корам!

Он бросил взгляд на моего друга.

— Мысли вещественны, мистер Корам. Если мне будет позволено провести ночь здесь — на том самом месте, где пал бедный Конвей — я сумею из окружающей атмосферы (а она подобна чувствительной фотографической пластине) извлечь картину, которую сознание его, — и он указал на Конвея, — запечатлело последней!

Человек из Скотланд-Ярда засопел.

— Вы что-то похрапываете, друг мой, — сказал Морис Клау, поворачиваясь к нему. — Вы сопели бы куда меньше, пробудившись с воплем ужаса в пустыне; да, крича от страха при виде сочащихся кровью клювов стервятников — последнего страха, что познает сознание того, кто умер от жажды на этом проклятом месте!

Это было сказано так, что все мы почувствовали, как мурашки забегали у нас по спинам.

— Что же иное, — продолжал таинственный старик, — как не одическая сила, эфир — называйте его, как хотите — переносит беспроводное сообщение, молнию? Это громадная, невидимая, чувствительная пластина. Вдохновение и то, что вы именуете удачей или невезением — лишь ее отражения. Высшая мысль, предшествующая смерти, отпечатывается на окружающей атмосфере, подобно фотографии. Я научил сознание, — он прикоснулся ко лбу, — воспроизводить эти фотографии! Могу я провести нынешнюю ночь здесь, мистер Корам?