— Должен признаться, — сказал Корам, — что я сильно обеспокоен. Мы не имеем понятия, как убийца прокрался в Греческий зал и как бежал оттуда. Очевидно, засовы и решетки ему не помеха, так что в любую минуту можно ожидать повторения этого ужаса!
— Вы подумали о мерах предосторожности?
— Всю следующую неделю или около того в музее будут дежурить два полисмена, но затем нам придется полагаться на ночного сторожа. Состояние наших фондов позволяет нанять только четырех охранников: троих на дневную смену и одного на ночную.
— Как думаете, трудно будет найти сторожа?
— Ничуть, — ответил Корам, — я знаю одного добропорядочного человека, готового выйти на работу по первому требованию.
Той ночью я почти не спал, встал рано и поспешил в музей. Изида Клау опередила меня: она стояла в зале, держа красную подушку, а ее отец был погружен в беседу с Корамом.
Ко мне подошел Гримсби, инспектор уголовной полиции.
— Вижу, вы рассматриваете подушку, сэр! — улыбаясь, сказал он. — Уверяю вас, Клау вовсе не подсадная утка или хитроумный грабитель. В музее все в полной сохранности!
— В этом меня уверять не требуется, — ответил я. — Я и не сомневался в чистоте намерений мистера Клау.
— Погодите, вот услышите его безумную теорию! — сказал Гримсби, искоса поглядывая на девушку.
— Мистер Корам, — говорил между тем Морис Клау своим необычайным, громыхающим голосом, — на моей психической фотографии запечатлелась женщина! Женщина, одетая во все белое!
Гримсби многозначительно кашлянул — и покраснел, встретив взгляд Изиды.
— В сознании бедного Конвея, — продолжал Клау, — встает эта картина в момент последнего вздоха — он поражен видом женщины в белом и до дрожи боится арфы Афины, которую та держит в руке!
— Держит в руке! — вскричал Корам.
— Некая женщина вытащила арфу из витрины за считанные минуты до смерти Конвея, — подтвердил Морис Клау. — Много предстоит мне работы, и с помощью Изиды я проявлю негатив! Вчера поведал мне констебль, дежуривший ночью на площади, что около четырех утра видел тяжелый автомобильный фургон для перевозки мебели.