Мы вышли, оставив Мориса Клау сторожить призраков.

— Я полагаю, мистер Клау достоин доверия? — шепнул Корам детективу.

— О, без сомнения! — ответил тот. — Во всяком случае, вреда он не принесет. Мои люди внизу всю ночь будут оставаться на посту.

— Вы говорите о моем отце, мистер Гримсби? — послышался нежный, завораживающий голос.

Гримсби обернулся и встретился взглядом с горящими черными глазами Изиды Клау.

— Я лишь хотел заверить мистера Корама, — поспешно начал оправдываться Гримсби, — что методы мистера Клау в нескольких случаях принесли успех.

— В нескольких случаях! — презрительно повторила она. — Что! разве хоть однажды он потерпел поражение?

Акцент у нее, как я определил, несомненно был французский; голос, да и все в ней было очаровательно, о чем красноречиво свидетельствовала подобострастность детектива.

— Боюсь, я не знаком со всеми его расследованиями, — сказал Гримсби. — Могу я вызвать вам кэб?

— Благодарю вас, не нужно, — и она наградила его ослепительной улыбкой. — Доброй ночи.

Корам открыл дверь, и она исчезла. Попрощавшись с дежурившими в вестибюле полисменами, мы с Корамом вскоре и сами покинули музей; вышли мы через главный вход, не воспользовавшись дверью квартиры куратора, так как не хотели потревожить мистера Клау.

Хильда Корам подала нам кофе в кабинет. Она была неестественно бледна, глаза лихорадочно горели. Я решил, что виной тому произошедшая трагедия.

— В некоторой степени, не исключаю, — согласился Корам, — но Хильда также занимается музыкой и, боюсь, слишком много упражняется, готовясь к сложному экзамену.

Мы с Корамом принялись обсуждать загадку Греческого зала, но ни одна из наших версий так и не смогла объяснить, как вор ухитрился пробраться в музей, каким образом покинул зал и почему не прихватил свою добычу.