Я снова уселся на стул, стоявший под лампой, и раскрыл книгу Марка Твена, всегда служившего мне лекарством от меланхолии или нервозности. Я начал в двадцатый раз перечитывать «Скачущую лягушку»

Приблизительно в час ночи начался дождь. Я слышал, как тяжелые капли барабанят по стеклянной крыше, слышал ровный шум водных струй. Дождь шел минут пять и прекратился так же внезапно, как и начался. Сквозь громкое журчание воды, стекавшей в железные люки, мне ясно послышалось чирканье спички Гримсби. В это мгновение грянул оглушительный раскат грома.

Ослепительно ярко блеснула молния. Я вскочил со стула; все мои чувства были напряжены до предела — странно сплетаясь с шумом капель вновь начавшегося дождя, до меня донеслись негромкие стонущие звуки, похожие на причитания больного, одурманенного лекарствами. Было нечто необъяснимо нежное и неописуемо жуткое в этой тихой, таинственной музыке.

Не понимая, откуда она исходит, я застыл на месте; и с новым раскатом грома до меня донесся дикий вопль — без сомнения, кричали в Греческом зале! Я бросился к двери и отворил ее.

Все было погружено во тьму, однако вспышка молнии осветила зал, когда я вошел.

Никогда не забуду это зрелище! Гримсби лежал ничком на полу, у дальней двери. Но я едва обратил внимание на эту леденящую кровь картину и даже не задержал взгляд на арфе Афины, которая лежала на полу рядом с пустой витриной.

Ибо по Греческому залу плыла женская фигура, облаченная в легкие белые одежды!