– Мир жесток! – пожал плечами тот. – Вы тоже здесь не благотворительностью занимаетесь.

– Но согласись, что это большое свинство решать проблемы между нами за счет других народов.

– Соглашаюсь! – кивнул американец. – Но такова тяжкая поступь истории, а у нее всегда виноваты побежденные.

– А ты циник, полковник!..

– А нам с тобой ничего другого не остается, Сармат! – ответил тот.

Из тумана донеслось тревожное утиное кряканье. Все застыли, напряженно всматриваясь в туман. Из него, пятясь, появился Алан. Он прислушался к чему-то и вдруг, махнув им рукой, бросился в болотину. Сарматов и Бурлак последовали его примеру, увлекая за собой американца в зловонную, вспухающую сероводородными пузырями болотную жижу.

Укрывшись за торчащими из воды корягами, Сарматов поднес к горлу американца нож.

– Пикнешь, полковник, не взыщи! – шептал он, вглядываясь в туман, из которого доносились тяжелый топот и рев верблюдов, мычание коров, блеяние коз и овец.

На дороге постепенно появилось из тумана стадо, впереди которого крутились несколько вооруженных всадников-погонщиков. Сразу же вслед за стадом на дорогу выползли нагруженные домашним скарбом повозки, за которыми бежали люди, в основном женщины, дети и старики.

– Чес! – прошептал Бурлак. – Слава богу, хоть детишкам и бабам дали уйти!

– Тихо! – приложил палец к губам Сарматов.

Дождавшись, когда караван скроется в тумане и стихнут голоса беженцев, Сарматов подтолкнул американца к берегу.

– Молодец, полковник! – обронил он. – Не дал грех на душу взять…

– Неужели ты бы меня прирезал, Сармат? – спросил тот.

– А ты как думаешь?

Американец помолчал, глядя на рваную пелену тумана, потом обернулся к Сарматову: