– Думаю, что прирезал бы.

– Сармат! – раздался крик Бурлака.

Майор резко повернулся и увидел, как с берега, скаля зубы в зверской ухмылке, на них смотрел человек в чалме. Он радостно, мстительно смеялся и даже слегка пританцовывал, переводя ствол автомата то на Бурлака, то на Сарматова. Наверняка в следующее мгновение он бы начал стрелять, но, увлеченный своими кровавыми планами, афганец не заметил появившегося за его спиной Алана. Нож, брошенный Аланом, вошел в его спину, и, выронив автомат, афганец свалился лицом вниз, в болотину.

– Уф! – выдохнул Бурлак. – Откуда взялся этот чувырлик?!

Затолкав труп под корягу, они торопливо покинули это место и зашагали навстречу канонаде, в которой уже ясно различались звуки автоматных и пулеметных очередей.

Туман стал прозрачнее, «зеленка» просматривалась теперь на много метров вперед.

– Прибавьте шагу, мужики! – заторопил всех Сарматов и добавил, вглядываясь в окружающие их редкие кусты: – Хотя, похоже, там уже все закончилось…

– Да, ухать перестали! – согласился Бурлак. – Видать, всех моджахедов переухали!

Кишлак возник перед ними неожиданно, в распадке между двумя поросшими редкой растительностью холмами. Замаскировавшись в кустах, Сарматов приложил к глазам бинокль. Картину, которая предстала его взору, никак нельзя назвать жизнеутверждающей: горящие глинобитные дома, пирамидальные тополя и платаны, и лишь одна мечеть, не тронутая пожаром, скорбно возвышалась на взгорке над полыхающим кишлаком.

– Так, ребятки! – подвел итог увиденному Сарматов. – Народу там нет, топаем через кишлак и по дороге, так как наверняка вокруг громыхалки стоят.

Улицы кишлака, размолотые танковыми гусеницами, встретили их гробовым молчанием: ни лая собак, ни детского щебета, ни переклички петухов, лишь потрескивание догорающих домов и деревьев.

– Вот это вы называете чес? – спросил американец, но все отвернулись от него и молчали.

– Это называется война, полковник, – нарушил тишину Сарматов.