Я не понял, что он хочет этим сказать и как много он знает, поэтому промолчал.

— Зайди-ка сюда на минутку, — продолжил он и, пригласив меня в свою приемную, торжественно вручил мне соверен в качестве компенсации, который я так же торжественно опустил в карман, как будто у меня не было еще пятидесяти таких же, разложенных по разным карманам. Добряк совсем забыл о моем социальном положении, которое он так старательно подчеркивал в начале нашего знакомства, но он так и не привык относиться ко мне как к джентльмену, и я не думаю, что высокий стакан, который он, когда мы вошли, постарался спрятать за фотографией, мог бы помочь ему освежить память.

— Есть одна вещь, которую мне хотелось бы выяснить, прежде чем я уйду: мистер Мэтьюрин действительно болен или нет? — спросил я доктора. Я имел в виду, конечно, в настоящий момент.

Доктор Теобальд вздрогнул, как рекрут, услышавший голос сержанта по строевой подготовке.

— Конечно, болен! Так болен, что ему нужна сиделка, которая умеет ухаживать за больными, хотя бы для разнообразия. — С этими словами он захлопнул дверь перед моим носом, и я отправился своим путем, размышляя, то ли он не понял, что я имел в виду, то ли по-прежнему обманывал меня.

Несмотря на мои опасения по поводу здоровья Раффлса, в течение нескольких последующих дней я мог получать истинное удовольствие. На мне была приличная одежда, в карманах, как я уже говорил, неплохие деньги, которые я мог тратить без угрызений совести, даже слишком бездумно для сообщника человека, чья личная свобода зависит от всеобщего заблуждения, что он мертв. Я все так же восхищался Раффлсом, который оставался таким же смелым, как всегда, но в профессиональном отношении не мог рисковать так, как я. То, что для меня оставалось невинным развлечением, для него становилось недоступным. Он не мог даже купить билет за шесть пенсов и пойти на матч на крикетный стадион «Лордз», где и без него джентльмены часто вели себя далеко не лучшим образом.