У меня в голове всплывало смутное воспоминание о каких-то нимфах, отражавшихся в лесных озерах.

— Конечно! — бодро воскликнул я и добавил что-то вроде «умная женщина».

Раффлс так и взвился при этих словах.

— Умная женщина! — презрительно повторил он. — Да если бы только это, я бы чувствовал себя в безопасности, как за каменной стеной. Умные женщины никогда не могут забыть о своем уме, они носятся с ним, как юные мальчики с первой выпивкой, и это не менее опасно. Она умна только в своем искусстве, но в остальном я даже и женщиной-то ее не назову. Она делает мужскую работу под мужским именем, обладает силой воли, какой и у десятерых мужчин, взятых вместе, не наберется, и я не боюсь признаться тебе, что я боюсь ее больше, чем кого бы то ни было на этой грешной земле. Я однажды уже порвал с ней, — мрачно сказал Раффлс, — но я ее знаю. Если бы меня попросили назвать одного-единственного человека в Лондоне, с кем бы я ни в коем случае не желал столкнуться, я бы назвал только это имя — Жак Сайар.

Никогда раньше не слыхал этого имени! Разве это не было столь же характерно для Раффлса, как и та сдержанность, с которой он рассказывал об их прошлых отношениях и разговоре в гостиной в тот вечер; для него это был вопрос принципиальный, и я его понимал. «Никогда не выдавай женщину, Кролик», — обычно говорил он, и в тот вечер он опять повторил свои слова, но на этот раз явно с тяжелым сердцем, как будто его рыцарские чувства подверглись серьезному испытанию.

— Правильно, — кивнул я, — если тебя самого не выдадут.

— Вот именно, Кролик! Вот именно…

Слова были сказаны, обратно не вернешь. Я добавил последнюю каплю.

— Так она тебе угрожала? Да?

— Я этого не говорил, — холодно отрезал он.

— И муж-то у нее прямо шут гороховый! — продолжал я.

— Как она только за него вышла? Это для меня тайна за семью печатями, — признался Раффлс.