— Ну, это разные вещи.

— Вам виднее.

— Фамилию не знаете? Его или ее.

— Не знаю. Я когда морду бью, паспорт не спрашиваю.

— А вы что, тоже били ему морду?

— Не совсем. Я неточно выразился. По роже ему Вадька съездил. А я помогал его пинками выпроваживать. Он ведь совсем чумной был, все за гантели хватался.

— За гантели, значит, хватался, а убить, по вашему, не мог?

— А кто говорит, что не мог? Просто не похоже на него. Если бы среди бела дня кирпичом по голове, да еще с громкими криками — это было бы похоже. А ночью, с пистолетом, с заранее обдуманным намерением… Для этого надо крепкие нервы иметь, а у гены вместо нервов — граната-лимонка с выдернутой чекой.

— И все-таки нам было бы интересно с ним познакомиться.

— Флаг вам в руки. Он в общаге живет. Только не знаю, в какой.

— Мы найдем. Спасибо за ценную информацию. Если вспомните еще что-нибудь интересное, обязательно позвоните.

— Непременно позвоню.

Щукин проводил розыскника до двери, потом запер ее и тотчас же взялся за телефон.

Звонил он, разумеется, отнюдь не в угрозыск.

Куда уходят пропавшие дети

— Она могла бы и позвонить, — пробурчал папа Наташи Ивановой поздно вечером, когда длительность ее безвестного отсутствия перевалила за сутки.

— В первый раз что ли, — пожала плечами мама.

Раз был действительно не первый. Впервые Наташа на три дня пропала из поля зрения родителей в тринадцать лет. Теперь ей исполнилось семнадцать, и максимальный срок исчезновения прошедшей зимой достиг двух недель. Все зимние каникулы Наталья провела неизвестно где, а потом объявилась в школе, но домой не возвращалась еще с месяц — жила у мальчика. Правда, родителям звонила и пару раз заходила за вещами. Но могла бы не звонить и не заходить — папа с мамой давно к этому привыкли.