В заключение она явила благую волю и пригласила меня в гости. На званый вечер: смотрины того самого столика, что вызвал столько пересудов в деревне.

– Будут наши соседи, – перечисляла Надя, провожая меня, – познакомишься с моим мужем и с Галочкой – падчерицей. Смешное слово! Ну какая она мне падчерица! Приемная дочь. Еще Майя Ивановна будет… – Она запнулась. – И… Татьяна Романовна приедет. – Надя с явным усилием выговорила последнее имя.

– Ты поддерживаешь отношения с Татьяной Романовной? – спросила я.

– Мама поддерживает, – потупилась Надя. – Меня она не любит… Ну сама понимаешь почему. А вот в Карине души не чает.

Лет двадцать назад у Татьяны Романовны погиб сын. Погиб очень нелепо, выпав из окна нашей школы. Той самой школы, где она преподавала французский язык, Майя Ивановна – рисование, а литературу – Анна Федоровна. Ужасная история! Это теперь окна в школах зарешечивают, ставят специальные замки… А тогда весной на переменках их открывали настежь, чтобы проветрить классы. Иногда, в жаркую погоду, не закрывали вообще. Учителя ограничивались строгими предупреждениями: на подоконники не садиться, а тем более не вставать на них… Мало кто слушался. Я хорошо помню, как мальчишки любили перегибаться наружу, пугая девочек, будто вот-вот выпадут.

Самое обидное, что, при всем моем уважении к Татьяне Романовне, я не могу вспомнить ее сына хорошим словом. Нервный, дерганый, не вполне адекватный, очень грубый. Он был как раз из тех, кто выражает симпатию к девочке, таская ее за косички. Несмотря на общую «нескладность», руки у него были достаточно сильные, а потому его «шуточные» толчки оказывались довольно чувствительными.

Особенно страдала Надя. Уже тогда она была прехорошенькой и, по всей видимости, нравилась парню. Вот и доставалось ей на орехи. Чувство свое он выражал самым диким и идиотским способом: всячески ее изводил, дергал за косички, бил по голове, щипал.