Липман и К°. Ювелирные изделия" и рядом с двуглавым орлом гордую надпись: "Поставщик высочайшего двора". Незадолго до отъезда Исаака из России фирма обанкротилась, и это событие наделало тогда в Одессе много шума. И вот, пожалуйста,-А. Липман собственной персоной в нью-йоркском порту! Бывший ювелир оказался на редкость понятливым человеком и после нескольких минут доверительной беседы с Айзеком, прошел вслед за ним, озираясь по сторонам, в пахнущий хлоркой туалет при зале ожидания. Там, отвернувшись, он долго копался в недрах своего необъятного, заношенного до крайности сюртука, после чего потной, трясущейся рукой протянул напрягшемуся, как струна, Айзеку запертую на замок плоскую металлическую коробочку. - Дорогой господин Гобровский, - задыхаясь произнес он, пытаясь поймать ускользающий взгляд своего собеседника,-это все, что у меня осталось от прежней жизни. Уверяю вас, здесь нет ничего особенного, жалкие крохи, но, если вы пронесете это для меня через таможню, я вас хорошо отблагодарю, не сомневайтесь. Старый Айзек тогда оказался на высоте положения. Заверив господина Липмана, к которому "всегда испытывал заочное чувство глубочайшего уважения" в том, что "сделает все как надо и притом в наилучшем виде", он развел прямо-таки кипучую деятельность. Переговорив о чем-то с глазу на глаз с двумя чиновниками иммиграционного бюро, Гобровски в чем-то долго убеждал врача карантинной - службы порта, после чего передал ему плотный серый конверт. Дальнейший ход событий было нетрудно предугадать. В документах бывшего ювелира не оказалось какой-то крайне необходимой справки, да к тому же карантинный врач заподозрил у него сыпной тиф и запретил высадку на берег. Когда громадный пароход увозил Абрама Соломоновича Липмана обратно в Россию, тот, цепляясь руками за поручни палубы, слал яростные проклятия Айзеку Гобровски, призывая на его голову все кары небесные. Но, видимо, у старого Айзека к тому времени и на небе были налажены прочные деловые связи, потому что с ним ничего плохого не случилось, а несчастный ювелир, как стало известно, не перенеся последней потери, слег еще на пароходе и больше уже не встал.