Все началось двадцать лет назад. Осенью 1928 года Соня тяжело заболела испанкой. Температура два дня держалась под сорок. К ночи третьего дня Полина Матвеевна, приемная мать Сони, взглянув на термометр, тихо заплакала - ртутный столбик перевалил за отметку сорок один. Девочка лежала неподвижно с закрытыми глазами, часто дышала, и ее потрескавшиеся от жара губы что-то беззвучно шептали. В комнату осторожно вошел Иван Павлович, взглянул на приемную дочь, жену, все понял и беспомощно опустился на стул, уронив на колени тяжелые рабочие руки. У него с Полиной Матвеевной так и не было своих детей, и Сонечка была для них светом в окошке. Сейчас, когда девочка угасала на глазах, ужас охватил ее приемных родителей. Они не могли представить себе, что останутся одни. Это было немыслимо, невозможно. Внезапно Соня широко открыла глаза и что-то громко сказала. - Что, моя радость, чего ты хочешь? - бросилась к ней Полина Матвеевна.-Попить? Но широко раскрытые, потемневшие от сжиравшего ее внутреннего жара глаза Сони смотрели мимо, не узнавая Вдруг слабая улыбка тронула ее губы, и она громко произнесла какую-то длинную фразу на непонятном языке. Варфоломеевы с недоумением переглянулись. - Может, бредит? - неуверенно спросила мужа Полина Матвеевна. - Да нет,- встревоженно проговорил Иван Павлович,- очень похоже, как на нашем заводе инженеры английские говорят.-Может это она по-английски? - Господь с тобой, - отмахнулась от мужа Полина Матвеевна. - Ты же знаешь, Сонечка учит в школе немецкий язык, да и то без большого желания. Сонечка опять улыбнулась какой-то незнакомой улыбкой и произнесла несколько быстрых фраз теперь уже явно на английском, видимо, споря с кем-то, а потом звонко закричала по-русски: - Папа, Бобби у меня пони отнимает, а сейчас не его очередь кататься.