Старик глянул на Мазина с опаской:

— Это как понимать, в служебном порядке интересуетесь или просто так, по-человечески?

— По-человечески, — заверил Мазин и подумал, что частный розыск имеет, пожалуй, и свои преимущества.

— Если по-человечески, то прямо скажу — обходительный и уважительный. Никаких надсмешек не строит, как некоторые. И машина у него в порядке всегда, аккуратный человек. А позвольте спросить, история-то эта закончилась уже?

Прокофьич понизил голос, произнося последние слова.

— Закончилась.

— Черт попутал парня, выходит?

— Да, несчастный случай.

— Точно, точно. Зачем он только на окно-то полез?

Мазин пожал плечами:

— Гвоздь забивал.

— Это среди ночи-то? А хотя может. Этот может.

— Вы и Тихомирова знали?

Разговор становился интересным.

— Знал, а как же. Знал. Они ж с Игорем большие друзья были. Но тот человек другой, я вам скажу.

— Какой же?

— Пронзительный и желтый.

Прокофьич замолчал, зажигая сигарету, как будто слова его не нуждались в пояснениях.

— Желтый? — переспросил Мазин. Тихомиров остался в его памяти хорошо сложенным, здоровым. — Он, кажется, не болел ничем.

— А в том-то и дело! Не больной, а желтый. Это от характера бывает, а не от хворости. Значит, в человеке постоянное беспокойство происходит. И по глазам видно. В старые бы времена сказали — дурной глаз! Добра от такого не жди. Потому и говорю: мог он на окно среди ночи полезть. Взбредет в голову такому гвоздь прибить, и пока не прибьет — спать не будет. Это я понять могу, потому в людях разбираюсь… Вот Валентин говорит мне про эту машину, Игореву, значит, а я ему: нет, брат, быть того не может никогда. Никогда б Игорь на дороге не бросил. Человек не тот.

— Это вы про что, Василий Прокофьич?

— Да насчет машины.