Составлено письмо было старинным слогом и весьма коряво, так что в памяти моей остался только общий смысл написанного:
«Малюта — помнишь Малюту? — шлет тебе свое благодарение за хлеб- соль и за водку, коими ты потчевал с любезностью и щедро. Малюта помнит добрые дела — сам когда-нибудь порадуешься: “Ай да Малюта, ай да молодец!” Ты разумный человек и деловой к тому же, ты помог мне словом, и было оно лучше золотого подношения. Небось, и сам не ведаешь, как, схоронив меня от недругов моих, помог мне в тяжкую годину собрать рать опричную — благословит тебя Господь за это! — а в долгу я оставаться не привычен: шлю тебе пятьсот рублёв серебром, денежки немалые. И беги ты с ними за кордоны, подале, где бы зла на тебя никто не имел. А зло-то будет пребольшое, уж поверь мне, и тебя оно коснется, и всех нас. Уезжай из родимых мест в места незнакомые и вспоминай Малюту — всю вашу вину он в себе затаит».
Помню, я не воспротивился в душе письму, я словно ждал его - и оно пришло, и все казалось тогда естественным и понятным.
Я сложил листок и спрятал в конверт, а конверт. ну, хоть убей, запамятовал начисто, куда же его дел, осталось только в голове: было письмо, никуда не пропало. Ведь еще во сне забыл - пойди-ка вспомни наяву!
Вот эдакий буквальный вздор привиделся мне нынешнею ночью.
Я, конечно, человек отнюдь не суеверный, разных там примет и вещих снов не признаю - и тем не менее проснулся поутру с тяжелой головой, и было мне слегка не по себе, как будто я и впрямь всю ночь творил дела не больно-то достойные, заплечно-злые.
Я поднялся нехотя с постели и взглянул на часы. Они показывали шесть утра, хотя за окном уже вовсю светило солнце и улица гудела и хрипела, как сто тысяч разболтавшихся водопроводных кранов, - да, часы показывали только шесть утра, а ведь известно: в зимние дни городская жизнь начинает нервно суетиться не как летом - много позже.