Значит, часы встали, решил я.
Я подошел к телефону и набрал номер.
«Одиннадцать часов ровно», - сообщила трубка, уверенно и отстраненно.
Одиннадцать, вот так-так, у всех нормальных людей скоро начнется обед, подумал я, и на работу, стало быть, идти резона никакого нет - проспал я здорово.
Начальство у меня на этот счет своеобразное, бедовое: уж лучше вовсе не явиться, а потом наврать с три короба про разные вселенские причины, чем невинно опоздать на несколько минут.
Ну, что ж, решил я, и пускай, тогда займемся личными делами.
Я оделся, протопал на кухню и там обнаружил, что завтракать мне нечем: холодильник совершенно пуст, и хлеба в шкафчике ни крошки, а тупое питие пустого чая, хоть и с сахаром, не слишком вдохновляло.
Я вздохнул, взял авоську и, закутавшись в старую - еще от деда - шубу, пошел в магазин.
Была пятница, и в это время, как заведено, в магазинах начиналась уже давка, люди толкались, лезли к прилавкам, кричали, а продавцы масляно вращали глазами и не спеша, попутно вслух обсуждая одним им ведомые события, в которых Мань- ки, Катьки и Сережки выплетали безумные узоры интриг (в их понимании интриг, конечно), - не спеша, будто от чуть большего проворства мог вдруг обрушиться ветхий лепной потолок, отпускали товар.
Я стоял в длинной очереди за паршивым, почерневшим мясом, меня швыряло из стороны в сторону, а я терпел, и мне казалось, что я и есть сейчас тот самый киношный супермен, который лет пять назад был кумиром нашей славной молодежи, и все люди вокруг - по сути, тот же самый супермен, только уже раздвоившийся, расчетверившийся, раз-в-бог-весть-какой-степени размножившийся, - и все эти клочья супермена волками смотрели друг на друга, словно уличая в неподлин- ности «сверх-чего-то» каждого, и очередь медленно-медленно, будто подсохший крем из тюбика, выдавливалась, двигаясь вперед.