– Мне пришлось варить его самому, – сказал Жорж с возмущением.

– Это почему же? Я плачу кухарке.

– Мадам Будью очень плохо себя чувствует, – сообщил Жорж. – У нее приступ эпилепсии. Она чуть не проглотила свой язык.

– Поставь поднос и уходи.

– Да, месье.

Жорж вышел. Хартог встал и вытер лицо черным носовым платком. Он открыл дверь в смежную комнату и скрылся за ней, продолжая говорить:

– Вчера вечером вы здорово опьянели.

– Возможно, – устало сказала Жюли. – Я ничего не помню.

– Алкоголь и транквилизаторы, да? – спросил он неожиданно игривым тоном. – Не стоит к этому привыкать. Особенно во время работы.

– Это было не во время работы.

– О'кей. Налейте себе кофе, прошу вас.

Жюли налила себе кофе. Хартог вернулся в комнату в брюках, но с обнаженным торсом и босыми ногами. Его грудная клетка была перевязана. В руке он держал бритву на батарейках. Рыжий сел за письменный стол и щелкнул пальцем по телефону.

– Эти идиоты! – с раздражением воскликнул он.

Он стал рыться в бумагах, лежавших на столе, разыскал большой рисунок, сделанный акварелью, и бросил его на стол перед Жюли.

– Смотрите. Это мой проект. Вы разбираетесь в архитектурных чертежах?

– Нет.

Рыжий казался разочарованным.

– Ладно, черт с ним. Я знаю, что он хорош, – вздохнул он.

– Вы разбудили меня в половине седьмого утра, чтобы показать ваши рисунки?

Хартог отпил глоток кофе и с интересом посмотрел на Жюли.

– Вы строптивая, – заметил он. – Мне о вас все известно. Воровка. Пироманка. Поздравляю.

– Разумеется, – сказала Жюли. – Все это есть в моей истории.

– Бедняки сами виноваты в том, что они бедны. Они бедные, потому что дураки.

– Не все получают наследство.

Хартог пожал плечами.

– Но я использую свое наследство с умом. А вы бы не знали, что с ним делать. Я имею в виду вас, Фуэнтеса и других вам подобных. Я же делаю дело.