Вот он снова пришёл ко мне, вижу эти глаза… Зачем мне что-то объяснять, я давно знаю, как «приговаривают» себя к смерти, но он, конечно, будет говорить, а мне надо слушать, терпеливо слушать и слышать. Я умею слушать, я даже ночами пишу, я много чего замечаю, я научился наблюдать и себя.
— Здравствуй. — Он совсем не смотрит на меня, садится напротив.
— Здравствуй, Санёк! — Я протягиваю ему руку, и он вяло пожимает её.
— Я на пару минут, Паша… Просьба к тебе, браток, просьба… Ты вот пишешь что-то годами, корпишь, тебе верю, а этим… «хорошим» удавам… — он кивает на кое-кого, и я, конечно, понимаю, что речь идёт о лжеблатных, о приспособленцах из воровской среды, которые не думают о мужиках и общем, но заботятся о безопасности и собственном брюхе. Самая страшная лагерная масть, из-за которой люди не знают настоящих воров. Это они, как и провокаторы на воле, тут и там делают замаскированную мусорскую постановку и пускают под «сплав» настоящих, честных блатных. — Напиши когда-то всю правду о нас, Паша, всю! За что страдали и за что подыхали… Тебе поверят, ты честный и грамотный, ты бескорыстный, можешь писать… Напиши, как погибал скот, который хотел быть людьми. Напиши, как нас гнули на спецах, ты знаешь, ты прошел это сам… Напиши, как травили и запинывали сапогами до смерти, как создавали «духоту» и «пресс», как живьем сжигали в БУРах, как крутили на срока. Как зеки рубили и рвали друг друга на части, выливая зло на актив, который роботами выполнял команды… А они ржали и пили, получали звёзды и ордена, плакались в жилетку.