- Такова уж работа моя, чтобы не верить! - ощутив решительное сопротивление Гущака, сказал Суббота, пробуя перейти на миролюбивый тон.
- Такой работы в нашем обществе нет!
Вместе с совершенно естественным возмущением против убийцы в душе Субботы теплилось сочувствие к этому парню, загубившему и свою жизнь.
- Дурень ты, дурень! Каяться надо. За умышленное убийство без смягчающих обстоятельств можешь высшую меру схлопотать, с жизнью распрощаться...
- А я и не хочу жить среди таких, как вы... И прошу не "тыкать".
- Или всю жизнь за решеткой будешь сидеть.
- Диоген в бочке жил - и то ничего.
- Тебе нравится такая жизнь? Что ты там делать-то будешь?
- Думать.
- О чем же можно думать столько лет?
Прямолинейность и задиристость студента сейчас не вызывали у Субботы раздражения, не злили его. А неожиданный, почти алогичный ход мыслей даже нравился. Он снова вдохнул воздух, настоянный на цветущей липе, и подумал, что внизу, в камере предварительного заключения, этот парень со своим норовом быстро увянет и через несколько дней сознается. Именно такие вот горячие быстро и остывают.
- Так о чем же можно думать столько лет?
- О том, откуда берутся такие, как вы.
Суббота сделал вид, что ему захотелось зевнуть.
- Мы с вами не на философской дискуссии, гражданин Гущак. Я хочу от вас только одного. Чтобы вы прямо и честно ответили на вопрос: "Почему раньше скрывали, что ездили с дедом в Лесную, и зачем пытались уничтожить билет?"
Василий молчал. Ему все это надоело. Он почувствовал себя усталым и тоже хотел только одного - чтобы поскорее закончилось это терзание. Суббота решительно подтянул галстук и выключил вентилятор. Стало тихо. Только слышно было, как тяжело дышит Василий.
И Суббота вдруг понял, что беспокоило его все время, в течение всего допроса: казалось, что разговаривает он не с подозреваемым в убийстве студентом Гущаком, а словно перед зеркалом с самим собой. Понял, почему Василий сразу показался ему знакомым, хотя никогда раньше в милиции не бывал. Этот упорный, замкнутый характер чем-то напоминал его собственный.