– Но все-таки ставни витрины оказались открытыми, ведь щель-то светилась, как вы говорите.

– Да, – вмешался управляющий, – я проверил. И ставни приоткрыты. И, верно, в корзине не мой младенец. Но я ничего не трогал до вашего прибытия. Даже на улицу не выходил, чтобы случайно следы не попортить. Если они остались.

– Самая простая версия – попытка грабежа. Предупреждал я вас, Егор Тимофеевич, что народец-то наш ушлый, прельститься может диковинами вашими. А пока скажите, любезная Марфа Порфирьевна, не слышали ли вы каких-нибудь звуков – шагов, голосов или еще чего-нибудь?

– Нет, господин следователь, тихо было. Да неужели ребеночек-то все еще там лежит?

Карл Иванович Вирхов тяжело вздохнул и попросил доктора Коровкина следовать за ним. Но доктор Коровкин задержался. Вернувшаяся с миской льда и чистыми полотенцами служанка ждала его распоряжений. Он помог ей приготовить холодный компресс, распорядился регулярно менять его, а также притушить свет в комнате, оставив лишь одну свечу, чтобы яркое освещение ни в коем случае не тревожило Марфу Порфирьевну. Только после этого доктор и терпеливо дожидавшиеся его Карл Иванович и Востряков спустились вниз, куда уже перешли сопровождавшие следователя полицейские.

Они вновь оказались в самом помещении булочной. Здесь, между дверями и витриной, переминался с ноги на ногу сторож Митька, здоровый кудрявый парень простоватого вида.

– Ну что, братец, ждешь? – строго приветствовал его Вирхов, вскинув вверх свой массивный, разделенный вертикальной ямочкой как бы надвое, подбородок. – Будешь сейчас показания давать.

– Я не виноват, Богом клянусь.

Митька достал из кармана носовой платок. Следователь дождался, когда парень неторопливо высморкался, убрал платок в карман и выжидательно, но не робко уставился на казенного гостя.

– Знаю, что не виноват, – молвил Вирхов. – А подозрительного шума ночью не слышал?