– Никак нет, господин следователь. И сразу же скажу, не спал службу.

– Да я и не обвиняю тебя, дружок, – хмыкнул Карл Иваныч. – Это только у фельетониста Фонвизина, не к ночи будь помянут, русский человек дурак и свинья. А я не Фонвизин, а Вирхов. Впрочем, к делу.

Егор Тимофеевич уже включил большой электрический свет и подсветку в витрине, и следователь вплотную подошел к стеклу витрины. С минуту он рассматривал евангельскую картину, потом попросил подойти доктора Коровкина. Даже сквозь стекло они видели, что в корзине лежит, прикрытый белой пеленкой, новорожденный. Глаза его оставались закрытыми, он не шевелился. И даже отсюда было ясно – младенец настоящий. А вот – жив он или мертв, спит или умер – оставалось загадкой…

– Господин Коровкин, – обратился следователь к доктору, – мы сейчас выйдем на улицу и посмотрим, какие следы оставил преступник. Попытаемся воссоздать, так сказать, картину происшествия. А вы пока запаситесь чем-нибудь теплым – шалью что ли, шубой, – я вас кликну, когда появится возможность вынуть ребенка из корзины и осмотреть.

Следователь в сопровождении двух полицейских и управляющего, захватившего по его приказанию ручной фонарь, вышел на перекресток и повернул к витрине. Тучи окончательно заволокли небо, пронизывающий ветер и мелкая неприятная пороша усугубляли тягостные чувства участников странной процессии. Следователь остановил настороженных спутников движением руки, взял фонарь у управляющего и стал по все уменьшающейся дуге обследовать припорошенный снежком тротуар, приближаясь к витрине. Иногда он наклонялся и бросал на землю вынутые из кармана пестрые фасолины. Подвижные губы его слегка шевелились, как будто он что-то постоянно про себя проговаривал. Подойдя вплотную к приоткрытым ставням, он внимательно осмотрел дужки для замка – они оказались неповрежденными. Наконец, окинув видимое пространство пристальным взором, Карл Иваныч велел позвать доктора.

Уже одетый в пальто и шапку, с какой-то шалью в руках, Клим Кириллович присоединился к ожидающим дальнейших указаний следователя.