На увядшем, немного одутловатом лице Марьи Ивановны появилась мечтательная улыбка.

— Разве молодость забывается? Наработаешься, бывало, спины разогнуть не можешь, а все бежишь к садику заветному, где мы ночи с тобой сиживали… Словно один день промелькнула та весна…

— А в десятом помнишь забастовку в Юзовке? Я тогда уже коногоном работал.

— Олечка наша в ту пору умерла, молока у меня не стало, — с упреком сказала Мария Ивановна.

Федор Захарьевич вздохнул, глянул на часы и заторопился:

— Ну, я пошел. Ты все же поговори с Аликом…

Оставшись одна, Марья Ивановна придвинула к себе поднос, поставила на него стакан мужа и свою чашку, потянулась было за тарелками и забылась, бессильно опустив руки на край стола: воспоминания одно за другим вставали перед ее глазами. Мало, очень мало радостных дней выпало на ее долю! Короткое девичество, а за ним замужество с его тревогами, горестями, вечной нуждой. После революции, когда окончилась гражданская война, стало полегче, да Федора вскоре на учебу послали, и опять пришлось рассчитывать каждую копейку. Когда уже все наладилось и в дом пришел достаток, вспыхнула война. Тяжелая эвакуация с Аликом, вечный страх, что вот придет похоронная на мужа… На этот раз судьба оказалась к ней гораздо милостивей, чем к другим женщинам. Пожить бы, отдохнуть, да с сыном неполадки… Федор на нее вину за это сваливает — балуешь, мол. А как не побаловать, ведь за то же и боролись, чтобы детям нашим легче жилось!… Успеет еще наработаться. Мальчику, конечно, нелегко: товарищи уже на втором курсе, некоторые работают, собственные деньги имеют, а ему за каждой мелочью к матери приходится обращаться! Оттого и нервный стал, даже дерзить начал — самостоятельность хочет показать! Федору поговорить бы с ним задушевно, да где там, все время занят. И всегда-то так было, не только теперь: прикрикнет, нашумит — и умыл руки.

Вернувшаяся с рынка домработница отвлекла Марью Ивановну от грустных мыслей. Десятки мелочей требовали хозяйского глаза; новый день, как всегда, принес и новые заботы.