Тут повары были догадливы:

Понесли ества сахарные и питья медяныя,

А питья все заморския.

Стали тут пить, есть, прохложатися,

А Тугарин Змеевичь нечестно хлеба ест:

По целой ковриге за щеку мечит,

Те ковриги монастырския;

И нечестно Тугарин питья пьет:

По целой чаше охлестовает,

Котора чаша в полтретья ведра.

И говорил втапоры Алеша Поповичь млад:

– Гои еси ты, ласковой сударь

Владимер-князь!

Что у тебя за болван пришол,

Что за дурак неотесонои?

Нечестно у князя за столом сидит,

Ко княгине он, собака, руки в пазуху кладет,

Целует во уста сахарныя,

Тебе, князю, насмехаетца!

А у моево сударя-батюшка

Была сабачишша старая,

Насилу по подстолью таскалася,

И костью та сабака подавилася,-

Взял ее за хвост, под гору махнул;

От меня Тугарину то же будет! -

Тугарин почернел, как осеньня ночь,

Алеша Поповичь стал как светел месяц.

И опять втапоры повары были догадливы:

Носят ества сахарныя.

И принесли лебедушку белую,

И ту рушала княгиня лебедь белую,

Обрезала рученку левую,

Завернула рукавцом, под стол опустила,

Говорила таково слово:

– Гои вы еси, княгини-боярыни,

Либо мне резать лебедь бедова,

Либо смотреть на мил живот,

На молода Тугарина Змеевича.-

Он взявши, Тугарин, лебедь белую,

Всю вдруг проглатил,

Еще тут же ковригу монастырскую.

Говорит Алеша на податном брусу:

– Гои еси, ласковой асударь Владимер-князь!

Что у тебе за болван сидит?

Что за дурак неотесонои?

Нечестно за столом сидит,

Нечестно хлеба с солью ест:

По целой ковриге за щеку мечит

И целу лебедушку вдруг проглотил.