Руайер с трудом обулся: правая нога еще болела.

В столовой послышалась тяжелая поступь, сопровождаемая мелкими шажками Сесиль, и в гостиную вошел Бенуа — мастер на все руки, который один стоил всей остальной прислуги. Увидев изрезанное полотно, он покачал головой.

— Да-а, кто-то постарался…

— Это моя вина, — сказал Руайер. — Я не должен был вешать сюда эту пачкотню. — И добавил, указав на Человека с кинжалом:

— Не надо было его задевать.

— Я и раньше боялась его, — пробормотала Сесиль. — А теперь вообще сюда не войду!

— А по-моему, ничего тут нет удивительного, — заметил Бенуа. — Окна вечно нараспашку — заходи кто хочешь!

— Нет, Бенуа, — покачал головой Руайер. — Вы же знаете, что я весь день сижу здесь, а если уезжаю на прогулку, то закрываю окна. И, кроме того, в парке всегда кто-то есть — вы или Леонард.

— Леонард работает на огороде, — возразил Бенуа, — а мне в мастерской всегда найдется чем заняться.

— Дело не в этом. Это же не кража, не ограбление… Ведь ничего не украдено. Кто-то хотел погубить картину — и добился своего. Она почти ничего не стоила, но оскорбляла своим присутствием окружающие ее предметы искусства. Видимо, в этом и есть причина…

— И все-таки кто-то должен был сюда войти, — настаивал Бенуа.

— Когда? Сегодня утром все было в порядке. Я выходил из библиотеки только позавтракать — и все равно находился в нескольких шагах отсюда. И дверь между гостиной и столовой всегда открыта. Кто стал бы так рисковать только для того, чтобы порезать картину?

— О Господи! — вздохнула Сесиль.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Бенуа. — А вы осматривали другие комнаты? Может быть, что-то украдено?

— Пойдемте посмотрим, — решил Руайер.

Они прошли столовую, обставленную массивной темной мебелью, и, миновав великолепную, натертую воском дверь эпохи поздней готики, перешли в голубой салон. Здесь хранилась уникальная коллекция французского и бретонского прикладного Искусства.