Громов растерянно пожал плечами. По сравнению с обитателем апартаментов номер тринадцать генерал — не более, чем обыкновенный салага-первогодок, и, значит, выходить из положения (будить или как?) придется ему, полковнику Александру Павловичу Громову. Он вновь повернулся к мирно сопящему Хутчишу и, уже громче, позвал:

— Толя!.. Толя!!!

— А?.. Чего?.. Куда?.. — вскинулся тот. Поморгал на неяркий свет, посмотрел на гостей. Ухмыльнулся. — А, Палыч! Сколько лет... Сел на койке, скрестил длинные худые ноги по-турецки, оперся длинными худыми руками о колени — ни дать ни взять хиппи в парке на травке. Спортивные штаны с пузырями на коленях, тельняшка-майка, сандалии на босу ногу — вот и весь гардероб.

— Здравству Анатолий, — сдавленным голосом сказал Громов. — Познакомься, это товарищ Семен з Генерального штаба.

— А фигли нам знакомиться? — беззаботно ответствовал квартирант тринадцатого номера. — Знаю я этого усатого. Никакой он не штабист, я его в Аквариуме на Доске почета видел. А раз он здесь объявился, стало быть, и меня как облупленного знает. Верно?

Прапорщик запанибратски подмигнул генералу, потом, не вставая, сладко, с хрустом потянулся и откинул со лба непослушную челку соломенных волос. Более всего он походил на молодого гениального физика из отечественных кинофильмов шестидесятых годов. Вот разве что очков не хватает... Впрочем, мельком заметил генерал, очки — старомодные, с толстыми стеклами — покоятся на тумбочке, на альбоме с живописью. Какой именно живописью, он не знал: не разбирался.

— Ну, и чего твоему товарищу Семену от меня надо?

— Он сам тебе все расскажет.

Полковник с видимым облегчением отошел в сторону. Генерал, в свою очередь, сделал шаг вперед. Он неожиданно успокоился и безотчетного страха уже не испытывал. В сущности, кто перед ним такой? Обыкновенный «ни офицер, ни рядовой» — в меру нагловатый, но от безделья не в меру зарвавшийся прапор. Коллеги-генералы, может быть, и делают ставку на этого молокососа, но он, Семен, развязности не терпел и не потерпит... Да и решетка тут все-таки. Толстая. Он откашлялся и тихо произнес: