– Вам надо было бы отдохнуть, мадам Соня, – говорит она. – Подготовка этой коллекции, как всегда, вконец расшатала ваши нервы.

– О! – пожимая плечами, возражает другая. – Через пару часов все это кончится...

Ее неуверенный, усталый, немного хриплый голос не лишён шарма. Русский акцент еле заметен. Она вздыхает, смотрит на обломки карандаша, которые остались в её руке, и, наконец, швыряет их в хрустальную вазу, стоящую на низком столике позади нее. Затем освобождается и от своего блокнота.

Блондинка берет пригласительный билет, который я ей протягиваю, и благодарит меня той же коммерческой улыбкой. Та, о которой теперь я знаю, что её зовут Соня, тоже мне улыбается, но это улыбка вымученная, почти что гримаса боли на внезапно побледневшем лице.

– Извините меня, – говорит она, – но даже трудно себе представить, насколько утомительна та работа, которую мы делаем...

– Что вы, что вы... Она продолжает:

– Вы... вы из... из газеты или...

Она замолкает, сама не зная, как продолжить.

– Я временно работаю в "Крепюскюль", – говорю я. – То есть...

Мне приходит на ум, что хроникёрша по модам из "Крепюскюль", может быть, уже здесь, и двойное представительство может показаться подозрительным.

– По правде говоря, я дебютантка... мне дают шанс, вот хочу попробовать... на что я способна в этой области.

– Ну что ж... хорошо, я считаю, что всегда надо поощрять молодых, начинающих, – говорит Соня.

Её проницательный взгляд буквально буравит меня:

– Разрешите мне посадить вас там, где вам будет прекрасно виден парад наших манекенщиц...

– Мне не хотелось бы...

– Нет, нет, обязательно, – настаивает она, – следуйте за мной, прошу вас...

Я следую за ней.

Мы проходим в роскошный салон, наполненный разноголосым говором.