Уэбб жил в доме номер 947 по Пойнсеттиа-Драйв, самой высокой точке Медины, идущей параллельно Азалия-стрит. Эта улица круто взбиралась на холм, пересекая его вершину. Из домов, расположенных на разных уровнях, открывался прекрасный вид на огни Медины, переходящие вдали в сияние Лос-Анджелеса. В тех случаях, когда эти огни были видны, не было смога. Дом Уэбба, модерновой архитектуры, длинный и одноэтажный, располагался на гребне холма.

Я припарковался на Пойнсеттиа-Драйв и по каменной лестнице с перилами из плавника поднялся к крыльцу.

Уэбб уже ждал меня. Высокий и худощавый, с подвижным, угловатым лицом, которое осветилось улыбкой, когда он поздоровался со мной.

Мы вошли в прихожую, и он спросил:

— Чего-нибудь выпьешь, чтобы не мучиться похмельем, Шелл?

— Сегодня у меня нет похмелья.

— Это мы уладим. Виски?

— Прекрасно, благодарю.

Он подошел к бару, расположенному в углу. Гостиная была большая, с окном во всю стену, позволявшим любоваться прекрасным видом. Комната была набита книгами и журналами, валявшимися повсюду, некоторые открыты, некоторые сложены в стопки. На маленьком столике стояла наполовину выпитая чашка кофе. Повсюду были сувениры, привезенные Уэббом из самых разных мест: каменный мексиканский божок в одном углу, в другом — африканские маски и ритуальный головной убор с острова Бали. У дальней стены стояла вырезанная из дерева фигура Пана высотой в пять футов с распростертыми руками. Это была новинка, раньше я ее не видел. Я сказал об этом вслух, и Уэбб объяснил, что только привез эту статую с Гавайев.

Если гостиную можно было, с моей точки зрения, определить словами «лирический беспорядок», то характеристика следующей комнаты, в которой размещалась студия Уэбба, могла уложиться в одно слово — «хаос». Двойные двери на роликах были открыты, и в комнату можно было заглянуть.