Нос сломан (но, как я говорю, слегка). Загар почти такой же темный, как у Лоаны. Ее высокий рост как раз подходил к моим шести футам двум дюймам при весе в двести два фунта. На мне был бежевый габардиновый костюм, а на Лоане темно-голубое в белых цветах холомуу. На шее Лоаны, спускаясь на грудь, висело ожерелье из орхидей, которое преподносили в баре. Я выглядел женственным и мягким не более, чем Гибралтарская скала после бомбежки, но Лоана была самой женственной из женщин, полинезийская Ева в холомуу.

Холомуу не следует путать с муумуу, ни в коем случае. Муумуу было завезено на эти счастливые острова каким-нибудь миссионером, считавшим, что нудизм, обнаженная и полуобнаженная плоть — не для людей, а только для птиц. Плохих птиц. Тех, которые летали вокруг миссионеров, роняя на них кое-что.

Но из него постепенно выросло холомуу — разновидность облегающего фигуру платья, фасон которого, наверное, заставлял отцов миссионеров вертеться в гробу. Глядя на Лоану в ее холомуу, которое, казалось, служило только для того, чтобы подчеркнуть ее высокую грудь, упругий и плоский живот, соблазнительный изгиб талии и бедра, я почти простил этого несчастного миссионера. Почти.

Однако к тому времени, когда мы прикончили бутылку шампанского, я простил его окончательно. Мы с Лоаной жадно ели и пили, прижимаясь друг к другу, говорили, хохотали и толкались так, что наш домик качался на ветвях. Один раз я встал, чтобы перевернуть пластинку, и обнаружил, что дерево качается. Впрочем, может быть, это я качался.

Все же мне удалось возвратиться к кушетке, и я сказал Лоане:

— По мне, так нет лучше доброго старого времени, когда жили на деревьях.

Разговор наш несколько потерял свою логическую нить, но ни она, ни я ничего не имели против этого. Внезапно мы посмотрели на сервированный стол, затем Лоана наклонилась к блюду, развернула фольгу, в которую были завернуты голуби, и длинным пальцем коснулась одного. Потом посмотрела на меня.