- Зер гут! - радостно воскликнул Ганс и подойдя к своему ранцу вынул оттуда фотоаппарат, обладателем которого являлся на зависть всему гитлеровскому гарнизону.

Женщина стояла на покачивающемся ведре и подвывая, мотала головой, отчаянно стараясь освободиться от обвивающей ее шею ужасной петли.

Дед оглядел женщину с головы до ног: "Матвеевна, нешто валенки тебе ишо сгодятся? Скидовай - пусть Танька поносит, а висеть и босой можно." С этими словами Михеич наклонился и согнув левую ногу женщины в колене, стащил с нее валенок, затем тоже самое проделал с другой ногой и, лукаво глянув на девчонку на печи, сказал: "Вот тебе, Танюха, обновка. Хоть великоваты, но будешь носить, а то красные, не ровен час, вернутся - и валенки отберут и тебя саму поставят вот на это самое ведро, как внучку немецкого полицая." Старик невесело улыбнулся от своей шутки, но потом осекся, перекрестился и сплюнул в угол: "Не приведи, Господи, Мать честная!"

Танечка ойкнула, ужаснувшись от мысли, что ее тоже когда-нибудь могут вот так же вешать, и перепуганная, откатилась в дальний угол печи.

- Ну, и то хорошо, неча тебе глазеть, как баба на веревке дрожать будет, - проворчал Михеич.

Ганс тем временем несколько раз сфотографировал женщину с разных сторон и один раз, очень близко, ее лицо. Женщина рыдала.

- Мой жена очьень любит, когда видеть фото повешенный женщина, - гордо пояснил он деду.

Танечка снова подкатилась к краю печи - любопытство было сильнее страха. Ганс заметил, как из полутьмы блестят глаза девочки и поманил ее пальцем:

- Хороший дефочка, хочешь смотреть? Ходи сюда, ходи. Танечка растерянно поглядела сверху на деда - разрешит ли? Михеич недовольно скривился, но не решился перечить немцу.