Подошел Аваладзе, злой как черт – кому же охота работать по выходным! – держа пинцетом слегка сплющенную пулю.

– "Макаров", панымаэшь, – сказал он.

– "Макаров", – пожал плечами Кононов. Ничего особенного.

Милиционеров и понятых пришлось временно изгнать на лестничную клетку, где они довольно долго мялись, пока помощник Аваладзе искал и снимал отпечатки пальцев. Дело это оказалось более чем утомительным, поскольку посуды, в том числе совершенно немытой, на кухне было навалено более чем много, да и вообще гладких, стеклянных или пластмассовых, поверхностей в квартире Рубиной было предостаточно. Естественно, сняли и отпечатки пальцев убитой.

Фотограф щелкал быстро, профессионально, ни секунды не задумываясь, не выбирая позиции и вообще не производя никаких манипуляций вокруг избранного кадра. Кононов этого фотографа видел первый раз в жизни. Осведомившись шепотом у Аваладзе, что это за новенький, он услышал:

– Да какой там новэнький! Это мой плэмянник! Или ты думаэшь, что сэйчас в Управлэнии эсть хоть адын фатограф? Дэжурный на другом вызове, а осталные бог вэсть гдэ.

Сам Кононов сел составлять акт осмотра места происшествия. Одна за другой на бумагу ложились беспристрастные строки, к которым он успел настолько привыкнуть за годы работы, что они получались совершенно автоматически. Процесс письма при этом не мешал думать над тем, что же действительно привлекало внимание в этой квартире.

Фотографии. На рабочем столе, сидя за которым он и занимался своей работой, стояли три фотографии. Первая, черно-белая, со строгой девочкой восьми лет, изображала, очевидно, саму хозяйку дома. Остальные были цветными. Рубина и молодой красавец, по всей вероятности ее муж, одетые по-курортному, на фоне Парфенона. Отдых в Афинах, неплохо. Кононов против своей воли вздохнул.

На второй цветной фотографии была не то более молодая (или сильно измененная макияжем?) Рубина, не то какая-то пока еще неизвестная девушка в умопомрачительном платье такого экстравагантного фасона, что Кононов мог только мысленно развести руками.