Михаил вел машину осторожно, как партнершу в знойном аргентинском танце – плавно, изящно обходил выбоины, галантно притормаживал перед "зебрами", на вторую полосу не лез, хотя набитый автобус с кучей навьюченных фазендейро перед ним давал максимум сорок, ну, может, сорок пять. Михаил, конечно, мог ударить по газам, мог без особых проблем держать в городе скорость за восемьдесят. Водил он отлично, почти так же хорошо, как и танцевал, как умел нравиться женщинам – но зачем нестись, сломя голову, когда нестись некуда? Зачем нестись, когда сейчас нужно быть предельно собранным, когда все нужно как следует обдумать, взвесить, покурить?

В пачке болталась последняя сигарета. С мысленной улыбкой он вспомнил, как Марина посвящала его в эту непростую премудрость – курить за рулем, чувствуя себя так же раскованно, как и в постели. Ему было двадцать три, ей, пожалуй, восемнадцать. Возраст женщины, такой женщины как Марина – всегда восемнадцать. "Будь естественен, и все, – говорила Марина, – больше не нужно ничего. Все остальное возникает из ничего, из тебя".

"Что же возникает из меня сейчас?" – Думал Михаил, с облегчением наблюдая, как поворачивает автобус, в котором раздражала не столько медлительность, сколько прямо-таки ветхозаветная грязнота бортов.

Михаил, вслед за Мариной, не терпел совок именно из-за замусоленности, серости, обветшалости.

"Что? Чудовище молчания? Убийца или тот, кто хуже убийцы? Я еду из свершившегося ниоткуда в безвестное никуда, я в ужасе, но сигарета не дрожит в моих пальцах, я естественен?"