Бледно-голубые глаза Амелии, немного выпуклые, как у ее отца, расширились.

— Но что именно нужно защищать вам?

— Мое сердце бьется так же, как и ваше, — сухо сказала Фанни. Затем, так как ей все же нравилась Амелия, которая, хотя была и эгоистичной, и безразличной, и весьма пустоголовой, но у нее, но крайней мере, не было садистских наклонностей ее брата, она сказала успокаивающе:

— Я уверена, что вы напрасно беспокоитесь. Дети будут оставаться наверху, в детской или в классной комнате. И вы едва ли будете видеть их.

Амелия пожала плечами:

— Да, я думаю, что все будет именно так. В конце концов, для чего существуют слуги? Но не оставайтесь в Лондоне ни минуты дольше, чем это будет необходимо. Пока вас не будет, мне придется читать бабушке. Вы же знаете, насколько я не выношу этого.

И тетя Луиза, и дядя Эдгар были в библиотеке. Тетя Луиза ходила взад и вперед, словно после спора, в котором она, как обычно, потерпела поражение, так как ее губы были поджаты, а кончик крупного носа покраснел. Дядя Эдгар благожелательно смотрел на нее. Семейные споры, казалось, скорее забавляли его, чем вызывали гнев. Он редко выходил из себя, что приводило его жену в бешенство. Она сумела бы одержать верх над раздраженным человеком, но не могла справиться с несгибаемой и неподдающейся сталью, скрывающейся под мягким, приятным, шутливым и добродушным внешним видом ее мужа.

Когда Фанни вошла, они оба повернулись.

Дядя Эдгар сразу удивленно сказал:

— Мое дорогое дитя, почему вы выглядите так неряшливо? Мы не думали, что вы можете отправиться в путешествие в этой одежде.

Фанни скрупулезно решила оставить дома свое отделанное мехом пальто, шелковое платье в полоску и темно-синюю шляпку с бархатными лентами. Это были лучшие предметы ее скудного гардероба, не хуже того, что носили Амелия или тетя Луиза. Она считала, что они все еще принадлежали дяде Эдгару, и в любом случае, в ее новых обстоятельствах она не смогла бы ими пользоваться.